«КОММУНА, ГДЕ ЦВЕЛИ РОЗЫ»
Тридцатые годы. В тесной кухне пахло пирогами и тревогой.
Молодой человек привёл невесту знакомиться с родителями. Та вошла — и будто луч солнца зажёгся в мрачноватой комнате: глаза умные, улыбка открытая, платье сидит как влитое. Села за рояль — заиграла Шопена. Мать с отцом переглянулись: уж больно хороша. Не ровен час — из белых?
— Ты не бойтесь, — усмехнулся сын. — Она из Коммуны Дзержинского. Бывшая воровка. Просто их там так воспитывают, что любому графу фору даст.
ПЕРВЫЙ ШАГ — КРАСОТА
Тот, кто впервые попадал в Коммуну имени Дзержинского, замирал на пороге. Дорожки — чёрным бархатом асфальта, газоны — подстрижены до стриженой шерсти, клумбы пылают розами. Яблоневый сад шумит, аттракционы манят. И ни соринки, ни клочка бумаги — словно ангел с метлой прошёл.
Антон Семёнович Макаренко знал секрет: человек становится чище, когда живёт среди чистоты. Повсюду он повесил зеркала. Вчерашние беспризорники, привыкшие к лохматой жизни, поначаму косились на своё отражение — потом сами начали приглаживать вихры. Убрали плевательницы — и плевки исчезли сами собой. Замки не вешали нигде, даже на кладовых, и всё лежало нетронутым.
УРОК ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНА
Однажды Макаренко учил их правильному реверансу перед старшими в трамвае:
— Уступил место? Прекрасно. А теперь не оглядывайся! Не проверяй, смотрят ли на тебя. А то будешь не джентльмен, а хвастунишка.
Он учил и выступать на сцене: говорить коротко, по делу, не мучить слушателей пустяками. «Нашей воспитанности весь мир завидовать должен», — говорил он негромко, но так, что делалось тепло.
В Коммуне шумел Громкий клуб — для самодеятельности, и молчал Тихий — для книг. А театральная студия... О, это была уже легенда! Многие коммунары потом выросли в актёров. После спектаклей затевали диспуты, и мальчишки, ещё недавно боявшиеся слова «искусство», теперь спорили о Станиславском.
И конечно — строй, знамя, горн. Куда без этого? Мальчишкам нужно военное.
ПРО ТАБАК И ЧЕТВЕРТЬ СТОПКИ
Курить Макаренко искоренял беспощадно. А вот с водкой придумал иное.
По праздникам он приглашал старших к себе домой. Стол накрывал белой скатертью, салфетки лежали крахмальные — ломились. Водки наливал чуть-чуть, с донышко. «Первый закон, — говорил строго. — На голодный желудок ни-ни. Второй: выпил — закуси. И третий: знай свою рюмку, после которой лицо перестаёт быть человеческим». Соседи судачили: «Педагог детей спаивает!» На вызове у начальства Макаренко ответил прямо:
— Моим ребятам восемнадцать. Они выйдут в мир и будут пить. Я их там не прикрою. Значит, я обязан научить их пить правильно, пока они ещё при мне.
ДОВЕРИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕ БЕГУТ
Семён Калабалин сидел в камере смертников за бандитизм, когда дверь открылась и вошёл Макаренко.
— Тебя Семёном зовут? А меня Антон Семёнович. Почти тёзки.
Оформил поручительство под личную ответственность. Вывел на улицу — и вдруг остановился.
— Башлык забыл. Подожди здесь.
И ушёл. Один, без конвоя, без оружия. Если бы парень сбежал — Макаренко сел бы сам. Но Семён не сбежал. Он стоял и смотрел вслед этому странному человеку, который первый раз в жизни поверил ему просто так.
От Макаренко вообще никто не убегал. Зачем бежать от того, кто тебя не сторожит?
ИСТОРИЯ О ЗЕЛЁНЫХ ЯБЛОКАХ
...А однажды он встретил двух девчонок. Они шли по аллее, звонко смеялись и с хрустом грызли кислющие зелёные яблоки. Карманы оттопыривались от краденого садового добра.
Увидели Антона Семёновича — замерли, покраснели.
— Вкусные? — спросил он тихо. — Дайте-ка два.
Взял, сунул в карман и ушёл. Прошёл месяц. Яблоки в саду налились соком, покраснели, их раздали всем на десерт. А тем двум девочкам принесли... их собственные зелёные, сморщенные, сохранённые заведующим.
— Жаль, что вы не дали им созреть, — сказал Макаренко. И больше никто в Коммуне не сорвал ни единого яблока без спроса.
А как вы относитесь к методам Макаренко? Можно ли исправить человека одним лишь абсолютным доверием и красотой?


Следующая запись: Крик души!Муж называет её морщинистой старухой. Она упустила момент, когда нужно было начинать ...
Лучшие публикации